[indent] Лишь два существа в мире знают настоящую историю жизни Уильяма Уоллера. Михал Краевский был рожден третьим ребенком в семье среднестатистического заводского рабочего на территории польского оккупированного городка Лодзь. Во время немецкой оккупации любое деторождение считалось фактически моветоном: людям нечего было есть, нечем было платить за свою скудную жизнь, как же можно было помышлять о воспитании подрастающего поколения? Каждый братьев был старше Михала на целых три года, и их святым долгом было ежеминутное донесение сего факта до младшего брата - иногда шутливо, иногда с долей юношеского максимализма, но, несмотря на все это, семья держалась друг за друга, потому что знали, что всенепременно настанет момент, когда они останутся предоставлены сами себе.
В 1928 году старшего брата Петра призвали служить в армию, а через три месяца в наш почтовый ящик было опущено пожелтевшее письмо, где говорилось о том, что рядовой Краевский погиб при исполнении. Михалу пятнадцать лет и он впервые ощущает на своих губах вкус смерти - солеными каплями приходилось сглатывать горькую обиду, стоя на краю братской могилы, где по приданию лежали останки старшего брата. В тридцатых годах двадцатого века в Лодзи прочно обосновалась немецкая диаспора - на то время самая большая на территории Польши - и, заручившись поддержкой своего правительства, она подвергала соотечественников Краевских всевозможным нападкам и унижениям, чтобы в конечном счете сократить количество польского населения. Жертвой такой политики стал средний брат - гордый Януш, он погиб в кровавой бойне буквально за калиткой дома. С того момента одержимые горем родители вкладывали в маленького Михала так много надежд и чаяний, что ему стоило большого труда не прогнуться под ними: нельзя было подвести мать, которая за последние пару месяцев постарела лет на двадцать, но каждый раз, когда он видел на улицах родного города несправедливость, кровь кипела, а душа требовала мести. Казалось, горе можно выжечь изнутри только яростью и большей кровью.
Как бы там ни было, в 1939 году немецкие войска напали на Польшу, и Михалу, как и многим другим мужчинам, не имеющих явных физических увечий, пришлось взять в руки оружие и прямо на поле битвы опытным путем учиться им пользоваться. Осознание того, что он обязан выжить ради матери и семьи, двигало его вперед, давало силы и светило путеводной звездой, когда, сидя в засыпанном сыром окопе, не было видно и зги, а воздух был напитан кровью. При каждой возможности он писал домой письма, на которые редко получал ответ, но и этого мне было достаточно, чтобы тешить себя слабой надеждой, что мать с сестрой и отец еще живы, что их не забрали. Тогда о лагерях смерти знал каждый, и сама мысль о том, чтобы попасть туда, автоматически приравнивалась к смерти; многие готовы были скорее умереть, чем отправиться в Освенцим, Дахау или Бухенвальд. По злой иронии, Михал и не догадывался, что в 1942 году сам станет пленником, а его семью расстреляют еще по пути на сортировку - сочтут слишком слабыми и неспособными трудиться. Тот декабрь был особенно лютым - многие ребята, воевавшие бок о бок, гибли не от вражеской руки, а от холода и голода, потому что на чужой земле нельзя надеяться на помощь местного населения. Неподалеку от Дрездена часть Михала попала под обстрел, а через несколько часов выживших уже везли на сортировочный пункт Дахау, где большая часть была расстреляна неподалеку от входа. Он никогда не забудет тот запах, что стоял на всей территории лагеря в любое время года и суток - запах смерти, смрад разлагающихся человеческих тел и оглушающего отчаяния, сквозившего в каждом движении и жесте заключенных. Сначала его распределили работать на один из промышленных цехов, расположенный в окрестностях Дахау, но через несколько дней делегация, состоящая из трех мужчин в белых халатах, скомандовала уже не солдату, но номеру из нескольких цифр собирать свой нехитрый скарб и следовать за ними.
[indent] С тех пор Михал обитал в отдаленном корпусе, где ему вменялось только есть и спать, а между делом безропотно позволять подключать к себе всевозможные датчики, в ненормированных количествах выкачивать из меня биологические жидкости и давать вопросы. В один из этих тошнотворно-одинаковых дней он и увидел фрау Шульц - именно так ее почтительно называли врачи, когда отчитывались за каждого койкожителя и докладывали о проделанной работе. "Вы знаете, с какой целью вас держат здесь, пан Краевский?"- монотонно спросила она, предварительно приказав врачам выйти. "Нет", - ответ прозвучал бесхитростно быстро, Михал был удивлен такому почтительному обращению. "Вы станете одним из подопытных в исследованиях, которые помогут повысить выносливость немецкой армии", - так же ровно произнесла она, глядя куда-то поверх, предположительно в маленькое оконце-форточку, где маячил кусок серого, налитого свинцом неба. Позже Михал сопротивлялся, но совсем скоро ему пришлось понять, что это не только бесполезно, но и опасно.
[indent] Краевский прекрасно понимал, что никакое здоровье и молодость не позволит ему долго противостоять ледяным ваннам и другим пыткам, и в один прекрасный день закономерно почувствовал, как тело полыхает жаром, а грудь сдавливает и кашель не дает ему дышать. Следующей ночью у своей кровати он увидел фрау Шульц - она что-то шептала на непонятном языке, и с уверенностью можно было сказать лишь то, что этот язык не был немецким; она присела у изголовья и коснулась абсолютно ледяными пальцами висков Михала, немного помолчала, а после поднесла к своим губам израненное бесконечными уколами запястье. Боль уже привычное состояние Михала - зато уже через несколько мгновений его перестало колотить, из головы ушли мысли о скорой смерти, и все его сознание наполнилось цельным и определенным смыслом: женщиной, вгрызающейся в мое запястье. В отблеске луны ее лицо казалось совершенно бледным, под веками проступила веточка сосудов, а с угла губ сникала тонкая струя крови - его крови - и он был уверен, что нет никого прекраснее и важнее в этом мире.
Она приходила каждую ночь, и по сравнению с этим все пытки на земле казались сущей мелочью, поэтому когда на исходе второй недели этой нашей странной связи она сказала: "Вставай, мы уходим", Краевский послушно схватился за её неожиданно крепкую руку и готов был идти хоть на край света. Оказалось, спасительница была первоклассной аферисткой, и, заручившись поддержкой сильных мира сего, выкрала секретные документы, чтобы выгодно продать их, а после испариться с деньгами.
[indent] Сначала они вели вполне светскую жизнь в Швейцарии - пока фрау Шульц нужно было залечь на дно, а заодно и понять расстановку сил после окончания войны, и она являла собой образец влюбленной женщины, ну или казалась таковой сквозь призму юношеских розовых очков кормушки. Как только отгремели Нюрнбергские процессы, она снова взялась за старое, выискивая на политической арене влиятельные фигуры, к которым можно было примкнуть - внушением ли, арендой собственного не тронутого временем тела, шантажом - ее не волновала цена, как, впрочем, и чувства Краевского. 
[indent] Несколько лет Михал старался бороться с ней, опрометчиво ставил её перед выбором, баррикадировал двери, хватал за руки, но она все равно уходила. Во время одного из таких исчезновений ушел и он; поборов оковы низшего звена цепи питания, он отправился на свою родину. От дома не осталось и следа - ныне в этом квартале возводились вполне респектабельные коттеджи, и жительница одного из них, милая девушка Мария, предложила помощь, сказав, что знакомая работает в архиве. Краевский уже не вспомнит, в какой из теплых майских дней оказался в постели Марии - настолько невыносимая тоска по той, кому он не нужен лишала его надежды на покой - но зато отчетливо помнит ночь, когда она же, словно банши, ворвалась в  гостеприимный дом и голыми руками задушила его ни в чем не повинную хозяйку. Он не пытался ей помешать, только сидел и наслаждался невероятным чувством, что она нашла его, что, наконец, отвлекалась от своих мелочных дел и поняла, что он испытывал все эти годы. В ту ночь она дала ему новую жизнь. Наивно было полагать, что все должно измениться, Михалу потребовалось время, чтобы осознать, что бессмертие было как путевкой в самостоятельность, так и вечной привязкой к женщине, неспособной к любви, которая отныне являлась для него создательницей.
[indent] С тех пор по меркам обычного человека прошло много лет, но для Краевского они пролетели, словно один миг: он убивал, становился на путь истинный, расставался с любовью или проклятьем всей своей жизни навсегда, снова клялся ей в любви и хватал холодные руки в отчаянной попытке удержать. В этот раз амбиции и отчаянные попытки вырваться из порочного цикла бесплодных страстей, привели его в Штаты, где он уже десятилетие работает над своей репутацией и карьерой дипломата в Вашингтоне.